Стрелецкий бунт 1682 года

Основная статья: История России

Смерть царя Федора Алексеевича и враждующие партии

27 апреля (7 мая) 1682 года скончался царь Федор Алексеевич. Сложившаяся ситуация привела к столкновению в борьбе за власть родственников первой и второй жен царя Алексея Михайловича – Милославских и Нарышкиных. Наследовать престол должен был следующий по старшинству сын царя Алексея от первого его брака – 16-летний Иоанн. Однако он был крайне болезненным. Более того, злые языки называли его слабоумным. По версии части современных исследователей, Иван страдал от эпилепсии и от цинги. Но род Милославских поддерживал кандидатуру Ивана в качестве претендента на престол.

Однако симпатии большинства членов Боярской думы оказались на стороне другого наследника — сына Алексея Михайловича от второго брака (с Натальей Кирилловной из рода Нарышкиных), Петра. При содействии Нарышкиных девятилетний Пётр Алексеевич (будущий царь Пётр I) 7 мая 1682 года был объявлен царём.

Социальная революция служилых людей против вотчинников и помещиков

Надворная пехота, выборные представители которой уже втиснулись в государственную власть де факто, представляла интересы не вотчинников и помещиков, но служивых людей по прибору из горожан (стрельцы) и вольных государственных крестьян (выборные солдаты). По сути, Восстание стрельцов 1682 г было социальной революцией, движущая сила которой, при всех недостатках в идейном плане, была прекрасно организована.

Впоследствии Петру І придется с немалым трудом сделать то, что Софья не сможет - полностью ликвидировать созданную в ХVІ-ХVІІ вв. пехоту как служилое сословие, заменив ее армией из крестьян-рекрутов под началом дворян. А во время Стрелецкого бунта значительная часть властвующего сословия пребывала в шоке^[1].

Убийство стрельцами главы Стрелецкого приказа И.Ю.Долгорукова и расправы над неугодными

Милославские воспользовались общим недовольством московских стрельцов и пустили слух об убийстве царевича Иоанна, выдав стрельцам список «бояр-изменников», которому стрельцы поверили.

15 мая 1682 года вооруженные стрельцы во главе с князем И. А. Хованским пришли к царскому дворцу в Кремле. Их почти удалось успокоить, представив Иоанна и Петра живыми и здоровыми, но в дело вмешался глава Стрелецкого приказа князь М. Ю. Долгоруков, сторонник Нарышкиных. Он стал ругать стрельцов, грозить расправами, за что на месте был убит. Следующие три дня стрельцы творили бессудные расправы над «боярами-изменниками» и стрелецкими командирами.

Сами восставшие объявили главной причиной своего выступления острую необходимость защитить государство от «изменников бояр и думных людей», которые убили доброго царя Федора и узурпировали власть: «завладели государством», посадив на престол малолетнего царя Петра вместо совершеннолетнего наследника, Ивана, чтобы бесконтрольно править страной, грабить и притеснять весь народ. Восстановив права Ивана, восставшие не вернули всю власть подозрительным для них «верхам», но поместили своих выборных представителей в Боярской думе и центральных ведомствах-приказах, в намерении осуществлять постоянный контроль за ними^[2].

По требованию стрельцов Земский собор утвердил первенство царя Иоанна при соправлении царя Петра и регентстве царевны Софьи (вместо царицы Натальи Нарышкиной).

Иван Хованский «Тараруй» возглавил Стрелецкий приказ

На фоне восстания Стрелецкий приказ возглавил князь Иван Хованский, который пытался маневрировать между официальной властью и стрельцами, и его влияние на политические процессы в стране резко возросло.

Иван Андреевич к моменту стрелецкого восстания был уже известным человеком. Он воевал со шведами и поляками, защищал южные рубежи Русского государства от набегов крымских татар и турок, успел побывать руководителем нескольких приказов (своего рода министерств), в том числе Стрелецкого и Судного.

При этом в народе он получил прозвище «Тараруй» - болтун, пустомеля, что в данном случае дополняется соединением чванливого самодурства и спесивой безнаказанности с полной безответственностью. По мнению Андрея Матвеева, Иван Хованский «всенародно Тараруем называем был тою причиною, что он, где при полках воеводою ни служивал, везде непостоянством и безумною трусостию не токмо благополучный случай к находке над неприятелями... упускал, но и разных российских людей рядом везде ж терял»^[3].

Но стрельцы князя знали и он пользовался в их среде уважением. Именно "Тараруя" Софья поставила во главе стрельцов. Она рассчитывала, что с его помощью сумеет установить контроль над мятежниками и сделать их своей надежной опорой.

Стрельцы были переименованы в «надворную пехоту» (аналог гвардии) и добились признания своих действий не бунтом, а борьбой с «изменниками». Текст соответствующей жалованной грамоты был записан на каменном столбе, установленном на Красной площади.

Неудачная попытка старообрядцев восстановления «старой веры». Спор о вере и казнь Никиты Добрынина

До 1682 года часть расквартированных в Москве стрельцов (в первую очередь, полк Титова), гражданского населения Москвы и даже знати (князь И. Хованский) продолжали более или менее открыто придерживаться «старой веры». Из старообрядческого духовенства в Москве в то время постоянно проживал священник Стефан, о котором упоминает в своих писаниях протопоп Аввакум. Не задерживаясь здесь надолго, часто бывали в Москве игумены Досифей и Сергий (Симеон Крашенинников)^[4].

Надежда на восстановление «старой веры» в Московском государстве в то время еще теплилась у какой-то части приверженцев «древлего благочестия». Идея подачи челобитной о восстановлении «старой веры» имела хождение еще при жизни протопопа Аввакума и активно поддерживалась игуменом Досифеем. Восстание стрельцов (или, как говорили, «служивых дерзость во всем и смущение в государстве») и выдвижение главы Стрелецкого приказа князя И.А. Хованского на должность фактически «первого министра» в правительстве царевны Софьи еще более ободрили старообрядцев. Теперь представлялась прекрасная возможность подать челобитную непосредственно через князя Хованского.

18 мая 1682 года у «служивых» (стрельцов Титова полка) и «посадских» (т.е. старообрядцев из московских слобод) людей состоялись «дума и совет заедино». На этом совете было решено подать челобитную, чтобы «в царствующем граде Москве старую православную веру возобновити». По благословению игумена Сергия (Симеона Крашенинникова) челобитную «от лица всех полков и чернослободцов» составили Сава Романов, Павел Захарьев, Никита Борисов, С.И. Калашников и другие. Получив челобитную, представители Титова полка «удивишася» ее слогу и подробному «описанию ересей в новых книгах». Зачитывал стрельцам текст челобитной Сава Романов.

Затем выборные посадские и стрелецкие представители во главе с игуменом Сергием подали челобитную князю И.А. Хованскому, который сказал челобитчикам: «Аз и сам, грешный, вельми желаю, чтобы по-старому было во святых церквах единогласно и немятежно. Аще, рече, и грешен, но неизменно держу старое благочестие и чту по старым святым книгам и воображаю себе на лицы своем крестное знамение двема персты». Когда же зашла речь о человеке, который бы смог представлять старообрядцев в споре с архиереями и властью, то Хованский предложил протопопа Никиту Добрынина со словами: «Знаю я того священника гораздо. Противу тово им (т.е. церковным властям) нечего говорить; тот уста им заградит, и прежде сего ни один от них противу ево не можаше стати, но яко листвие падоша».

Так к июню 1682 года в Москве сложился «штаб» «ревнителей древлего благочестия» в составе Никиты Добрынина, Савы Романова, ученика Аввакума священноинока Сергия, Саватия Соловецкого, игумена Сергия и других. Стали планировать устройство публичного диспута. Местом проведения диспута было предложено назначить Лобное место, а днем воскресенье 25 июня — день венчания царей Ивана и Петра Алексеевичей. Однако такую идею кн. Хованский, опасаясь спровоцировать власти на применение силы, не поддержал.

Диспут («Пря о вере») был назначен на 5 июля 1682 года. К этому времени Хованского и сторонников челобитной о восстановлении «в царствующем граде Москве старой православной веры» поддержали 9 стрелецких полков (от 700 до 1000 человек каждый) и пушкари. Уже с утра 5 июля, пока патриарх Иоаким в Успенском соборе служил обедню, а сторонники «старой веры» во главе с о. Никитой, собравшись в Титовом полку за Яузой, с иконами, книгами и зажженными свечами шли в Кремль, на кремлевской площади стали собираться толпы народа.

После обедни в Грановитой палате собрались царевны Софья и Татьяна, вдовствующая царица Наталья, духовенство во главе с патриархом Иоакимом и бояре, категорически отказавшиеся проводить диспут при народе на площади. Тогда представители старообрядцев, а именно о. Никита Добрынин, инок Саватий Соловецкий, о. Сергий, Сава Романов и другие в сопровождении стрелецких выборных и охраны, прибыли в Грановитую палату.

Составленные соборно вопросы были зачитаны протопопом Никитой Добрыниным еще до начала заседания. Начался диспут. На доводы, приведенные отцом Никитой, патриарх ничего возразить не мог. Тогда, пытаясь ему помочь, в спор вмешался Холмогорский епископ Афанасий, которого Никита «отведе мало рукою» со словами: «Что ты, нога, выше главы ставишися, я не с тобою говорю, но с святейшим патриархом».

Видя такую ситуацию, инициативу попыталась перехватить царевна Софья, закричав: «Видите ли, что Никита делает в наших очах, архиерея бьет, а без нас и давно убьет». На что «предстоящие» ей ответили: «Нет де, государыня, он не бьет, лишь только рукою отвел да не велел ему прежде патриарха говорить». Однако Софья, видя беспомощность архиереев перед о. Никитой, стала упрекать его тем, что он неоднократно писал покаянные письма и челобитные. На что протопоп Никита отвечал, что письма те были им писаны «за мечем и за срубом», а на челобитную, которую он писал семь лет и подал на соборе, никто ответа дать так и не смог.

Тогда патриарх упрекнул староверов, что они не желают «принять новопечатные книги, невежества ради и отсутствия грамматического разума». На что о. Никита Добрынин ответил ему, что мы пришли не о «грамматике спорить, а о церковных догматах и о новшествах в церковном богослужении, вопреки древнему преданию и обычаям».

После стали читать челобитную протопопа Никиты. По ходу чтения возражала только царевна Софья, но и ее возражения носили скорее эмоциональный характер. После окончания чтения «великой» челобитной сначала царица Наталья Кирилловна, а затем, объявив о прекращении прений и переносе собора на пятницу 7 июля, и царевна София с архиереями покинули Грановитую палату. Ни патриарх, ни архиереи так и не смогли опровергнуть материалы челобитной.

Вышедши из Грановитой палаты, представители староверов торжествовали победу. «Победихом, победихом. Так веруйте. Мы всех архиереев перепрахом и посрамиша», — возглашали они, поднимая вверх руки с двоеперстным перстосложением: «Тако слагайте персты». Затем на Лобном месте было устроено собеседование старообрядцев с народом.

Однако победу пришлось праздновать не долго. Никакой собор 7 июля так и не состоялся.

Царевна Софья, дабы окончательно переманить стрельцов на свою сторону и рассорить их со старообрядцами, предприняла действия, которые в просторечии называются спаиванием. «В то время явился к ним (стрельцам), - пересказывает М.П. Погодин^[5], - неведомо какого чину человек и сказал: `Дворяне и вся надворная пехота великих государей! Цари-государи жалуют вас погребом. На десять человек по ушату пива, да по мере меду". Стрельцы побежали всякий десяток со своим ушатом и перепились пьяные. "На другой день также с Верху [царских палат] по сту [ста] человек перепоили, и на третий день, да и все полки так перебрали. Стрельцы принесли повинные, что им до церковных вопросов дела нет и впредь вчинять они не будут. Отцов [то есть священников-старообрядцев пьяные [стрельцы] принялись бить: `Вы-де бунтовщики и возмутители всем царством"».

Протопопа Никиту (прозванного оппонентами Пустосвятом) и других «расколоучителей» подкупленные Софьей стрельцы выдали властям. Остальные стрельцы, прельщенные богатыми подарками, не пожелали вмешиваться.

Утром 11 июля 1682 года Никита Добрынин был казнен на Красной площади. По другим данным он «казнён был смертию на Болоте»^[6] (т.е. в Замоскворечье). Остальные были сосланы в различные отдаленные места.

Отъезд царей и двора из Москвы в Коломенское и затем в Воздвиженское

Новоиспеченный думный дьяк Шакловитый внес неоценимый вклад в серию операций правительства Софьи и Голицына, которые к ноябрю 1682 г. привели к полному усмирению восстания и возвращению двух царей в Москву. Первой его задачей была подготовка и осуществление выезда царей в село Коломенское и сбор там чинов Государева двора и служилых иноземцев, эвакуация их из Москвы, но отчасти и розыск по деревням. К 2 сентября эта задача была решена настолько, насколько удалось сделать без шума и официального объявления. Теперь нужно было заставить всё это собрание, не разбегаясь, ускользнуть из пределов досягаемости восставших в селе Коломенском и, не выдавая своей цели, запутать следы царей, направляющихся на самом деле за крепкие стены Троице-Сергиева монастыря^[7].

Поддельный донос на Хованских, якобы организовавших восстание стрельцов, для собственного воцарения

Когда всё было готово к бегству, операция вступила во вторую стадию: на воротах царского двора в Коломенском появился Извет (донос) на Хованских. 2 сентября 1682 г. по селу не разнесся клич «Хованские на царство покусились»!

Для широкого оглашения Извета еще не пришло время. Но оба царя, осторожная царица Наталия Кирилловна, пугливая юная вдова Федора Алексеевича царица Марфа Матвеевна и виднейшие бояре были впечатлены. В тот же день весь царский двор двинулся из Коломенского в село Воробьево, достигнув его засветло. Движение было подготовлено, а значит и Извет появился на воротах строго по плану.

Подготовка выдвижения в Коломенское заняла у Шакловитого 18 дней, со 2 до 20 августа, а похода из Коломенского - 12 дней. Тонким местом всегда были подводы под шатры и иное имущество. Только царская семья жила во время регулярных летних походов в палатах дворцовых сел, немногие знатные люди расселялись по избам, а большинство стояло в палаточном лагере. В шатрах, даже при наличии дворцов, жили. бывало, и сами цари. Этот лагерь надо было сворачивать, разворачивать и перевозить, требовались лошади, телеги и возницы. Бежать из Коломенского без подготовки двор просто не мог^[8].

4 сентября двор, по разрядным записям, вышел из Воробьева и прибыл в село Павловское. 6 сентября перешли из Павловского в Звенигородский Савво-Сторожевский монастырь, где в этот и последующие дни цари молились. 10 сентября двор вернулся в село Павловское, 12 сентября пришел в Хлябово, а 13 сентября из Хлябово в Воздвиженское.

Все это время об Извете на Хованских не объявляли, хотя кружная грамота о сборе ратных людей, разосланная из Савво-Сторожевского монастыря (т.е. с 6 до 10 сентября) обвиняла старшего князя в причастности к организации Московского восстания.

Хованские в Москве уже в это время знали об обвинениях со стороны правительства. Пока двор метался «странным путем», И.А. Хованский готовил ответный удар, арестовав холопов В.В. Голицына на его московском дворе и допрашивая их с пристрастием. На главу правительства царевны Софьи явно хотели состряпать дело об измене. Однако 11 сентября 1682 г. Хованским был послан царский указ передать этих людей, «и их привод и роспросные речи» из приказа Надворной пехоты в Сибирский приказ, лояльным Голицыну судьям.

Сбор дворянского ополчения у Троице-Сергиевой Лавры

В сложившейся обстановке царевна Софья сумела организовать начало сбора дворянского ополчения. Горстка политиков, совещавшихся в Савво-Сторожевском монастыре с царевной Софьей, со страху проговорилась, признав Московское восстание делом рук стрельцов и солдат. На страх явно указывает означенный в окружной грамоте масштаб мобилизации. Призыв к спешному сбору был обращён к «стольником нашим, стряпчим, дворяном московским, жильцом, и начальным людем, и городовым дворяном, и детем боярским, копейщиком, рейтаром, салдатом, и всяких чинов нашим великих государей ратным людем, и боярским слугам». На выручку царям призывались все, кроме московских и городовых стрельцов и выборных солдат, квартирующих в столице.

Рейтары (от немецкого слова Rеіtеr - «всадник») - конные ратники Петра. Рейтарские полки составлялись из русских солдат, которые состояли на государевой службе, получали за это жалованье и оружие (карабины и пистолеты), но лошадей и одежду покупали себе сами. Обучались они военному делу у иностранных офицеров.

В это время датский посол Гильдебрандт фон Горн, не первый раз посетивший Россию и знавший русский язык, приехал из Смоленска сразу к Троице и предложил царям свою шпагу. В донесении королю от 23 октября он сообщил, что «собравшаяся здесь армия состоит из более чем 150.000 человек, а могла бы достичь и 200.000; лишь из-за трудностей с провиантом немалую ее часть оставили, и будут каждодневно и далее отпускать людей по домам»^[9].

Открыто и прямо обвинить стрельцов и солдат, даже не упоминая поддержавший их московский посад, в бунте и начать против них священную войну, значило объединить их в едином страхе и гневе, т.е. заставить драться насмерть, при отсутствии такой острой мотивации у собираемого против них ополчения. Дворяне и их боевые холопы, не говоря уже о даточных, не вполне готовы были служить, перенося тягости, и тем паче не готовы умирать. Этот путь был бы самоубийственным и для правительства, и для восставших.

Задачей правительства было выставить Хованских организаторами бунта и заставить восставших сдаться, отказавшись от влияния на приказы, от Жалованной грамоты 6 июня, памятника победе над боярской изменой и самой идеи этой измены, от чести надворной пехоты, повышенного жалования и выбивания иных доходов, от службы исключительно в столице, без изнурительных «посылок» на окраины по году и более, от всевластия, как сил закона и порядка, на улицах, и т.п. Восставшие получали только одно: возвращение старых времен и порядков, которые привели их к восстанию, только без крайнего своеволия и жестокости начальников. По замыслу, который Сильвестр Медведев целиком приписал «премудрой» царевне Софье, правительство взамен отказывалось считать их бунтовщиками и прощало их «вины»^[10].

Выступить против дворянского войска Хованский не решился.

Казнь Ивана и Андрея Хованских в Воздвиженском

14 сентября Голицын перешел к третьей стадии операции. К царям в Воздвиженское были официально вызваны чины Государева двора, из Москвы и деревень, где многие из них затаились. Предлогом для срочной явки всей знати и московских дворян до жильцов включительно к рассвету 18 сентября была встреча малороссийского гетмана И.С. Самойловича. Грамоты о сборе были направлены как князю И.А. Хованскому и другим боярам, оставленным для управления в Москве, так и боярам, окольничим и думным дворянам персонально, каждому в Москву или поместье, «где он ныне».

17 сентября заранее сформированный из стольников, стряпчих и жильцов с их военными холопами отряд боярина князя М.И. Лыкова напал на князя И.А. Хованского, ехавшего с пышной свитой к Воздвиженскому. Старший князь был схвачен, но его младшему сыну Ивану, бывшему тогда при дворе, удалось бежать, без дорог, лесами и болотами, в Москву. Главного дела, однако, Лыков не провалил: более опасного старшего сына Хованского Андрея его люди, везущие крепко связанного князя Ивана Андреевича, взяли в его собственном поместье.

Тем временем в селе Воздвиженском цари Иван и Петр еще накануне приняли гетмана Самойловича, приезд которого послужил поводом для общего сбора двора, и начали праздновать день ангела своей сестры Софьи Алексеевны. Вечерняя литургия 16 сентября продолжилась 17-го в том же храме Воздвижения честнаго Креста службой в честь святых Веры, Надежды, Любви и матери их Софии. На службе стояли оба царя и весь с трудом собранный Государев двор в парадных облачениях. «А после божественные литургии в хоромех великая государыня благоверная царевна и великая княжна София Алексеевна изволила бояр, и околничих, и думных людей жаловать водкою. Испивив из царевниных рук (совсем понемногу, ведь чарки вмещали едва 50 грамм, а до крепости в 40 градусов русская водка дошла много позже), бояре, окольничие, думные дворяне и думные дьяки получили от царей указ «всем» выйти за «передние ворота» царского двора в Воздвиженском. Там, у большой дороги, стояли скамьи, на которых общество и расселось без всяких споров, по традиционным для каждого «местам». Сюда же по приказу царей привели плененных Лыковым князей Хованских, а Шакловитый огласил им приговор. «И после той скаски князь Иван и князь Андрей Хованские кажнены смертью в селе Воздвиженском на площади у болшой московской дороги». «В той час в селе Воздвиженском на площади при всех боярех и при всем тамо народе отсекоша им главы их»^[11].

Казнь позволяла представить если не весь бунт, то солидную его часть как вину князей Хованских, и усмирить надворную пехоту, освободив ее от ответственности за события Московского восстания.

Страх ополчения перед реальным боем с надворной пехотой был обоснован, особенно для воинов, имевших опыт службы в регулярных полках во время турецкой войны, а ужас социального взрыва за спиной дворян, в их поместьях, всерьез преследовал господствующее сословие со времен грандиозного восстания С.Т. Разина. Только способность правительства Софьи покончить с опасным делом без новой гражданской войны, в которой дворяне имели сомнительные шансы на успех, оправдывала в их глазах тот факт, что восстание в Москве не было подавлено, не завершилось, как принято, казнями бунтовщиков. Для вставших на защиту царей и Отечества это было, конечно, неправильно, но не возмутительно, потому что они исполнили свой долг и нежданно остались живы.

Организация вооружённой обороны восставших в Москве

Москва весьма организованно восстала в ночь на 18 сентября, получив известия о казни Хованских. Восставшие, причем не только надворная пехота, но и посадские люди, вновь проявили невероятную организованность, глубоко поразившую современников еще 15 мая, в день их первого похода на Кремль.

По рассказу Исидора Сназина в Мазуринском летописце, восставшие получили весть о казни Хованских от князя Ивана в шестом часу ночи на 18 сентября, т.е. в час ночи по нашему счету, а уже час спустя ударили в набат на Спасской башне. По Медведеву, поскольку «на Москве никого в правлении бояр не осталося», несколько сот служилых подняли с постели патриарха Иоакима и в Крестовой палате требовали от него объяснений действиям правительства. Не получив их, они почли за лучшее исходить из худшего, и поставили всю столицу под ружье. Рассказы современников, подкрепленные разрядными записями, рисуют самую печальную для правительства картину. Все полки надворной пехоты мгновенно вооружились и расставили по Москве усиленные караулы. Они открыли Пушечный двор и развезли дополнительную, к имеющейся в полках, артиллерию с боеприпасами по всем укрепленным рубежам столицы, от Земляного города до Кремля. Из арсеналов, предназначенных на случай войны, извлекли запасы оружия: мушкеты, карабины, сошки под них, бандалеры (своеобразные патронташи), порох, свинец и фитили; частью довооружили полки, часть роздали «разных чинов людям» из посада.

Первой мыслью восставших был поход на село Воздвиженское, но после советов во всех полках был принят оборонительный план. Семьи и пожитки надворной пехоты переместили из слобод за каменные стены Белого города, а главным рубежом обороны сделали Земляной город, который дополнительно укрепили. По всей Москве на улицах построили надолбы. На это ушел едва ли один день. При этом восставшие позаботились и о строгой охране порядка, и об отлове правительственных агентов, и о проверке всех въезжающих в Москву. Медведев отметил важнейшую черту событий: разделение страны по сословному признаку, такое же четкое, как в царской окружной грамоте 6‒10 сентября. В Москве, по его словам, «кроме стрельцов и посадских людей никого иных людей тогда не обретахуся».

Под сомнением, как и во время бунта староверов, была даже посредническая функция патриарха. С одной стороны, представители восставших, при отсутствии в столице бояр и дворян, требовали от него отвечать за действия правительства. С другой — просили писать «на Украину грамоты, чтобы к нам служивыя люди шли против бояр на помощь». С третьей ‒ «говорили: `Возьмем патриарха и убием, ибо и он з бояры на нас заодно стоит и советует!`»^[12].

Переговоры сторон

В этих условиях правительство Софьи вело, а Разрядный приказ под началом Шакловитого продолжал четко фиксировать линию на идейное разоружение восставших путем отрицания их ответственности за «бунт» с помощью выдуманного заговора Хованских. Обмануть эта версия могла лишь тех, «кто сам обманываться рад», но царевна с единомышленниками старательно создавала ситуацию, в которой таких становилось всё больше.

Осознав масштаб нового восстания, правительство 19 сентября создало новую серию грамот к патриарху и во все полки. В них, повторив милостивые слова прошлых грамот и подробно расписав действия восставших по обороне Москвы, Софья со товарищи делала от имени царей три важных предложения.

Первое, чтобы представители надворной пехоты в казнь Хованских «не вступались, потому что измена их по розыску и по подлинному свидетельству нам, великим государям, известна и всем людем явна, и та казнь учинена им по нашему великих государей указу, и суд о милости и о казни вручен от Бога нам … а им о том не токмо говорить, ‒ и мыслить не довелось, и дела им да того никакова не достало». Признав списание правительством всех событий весны и лета 1682 г. на заговор Хованских, надворная пехота должна были поверить, что на нее-то никакого гнева и опалы за прошедшее нет. Конечно, это была ловушка: вместе с «изменниками» Хованскими списывались и достижения восставших как спасителей Отечества от «боярской измены», — но об этом в грамотах никакой речи не было.

Второе предложение состояло в «послушании» царской воле: прекращении «смятения» в Москве и немедленной отправке полков на службу в Киев. Отправка полков из Москвы, из-за которой вспыхнули волнения еще в августе, была позицией запросной: все понимали, что она трудно выполнима. А вот отмена военного положения в столице, создающего много трудностей самим восставшим, была, на взгляд правительства, достижима.

Третье предложение состояло в том, чтобы служилые всех полков прислали в царский поход в Троицу своих выборных людей для челобитья о всех своих «делах». Проще говоря, для переговоров об условиях подчинения правительству. Предложение было лестным и практически неотразимым. Менее всего надворная пехота, считавшая себя столпом закона и порядка в государстве, желала начинать гражданскую войну против собственных царей.

В грамоте от 21 сентября к гражданскому населению Москвы кратко перечислены обвинения Хованским по приговору и Извету (приложенному целиком, хотя в тексте его нет). Затем рассказано, как надворная пехота по «смутным словам» Ивана Хованского установила в Москве военное положение, «неведомо для чево», «и от того в царствующем нашем граде Москве чинитца великое смятение и людем страхование». Грамота, выдавая желаемое за действительное, «похваляет» москвичей за то, что они, якобы, царям «служат верно и никаким прелестным и смутным словам не верят». Смысл ее распространения был в том, чтобы объявить весь московский посад невиновным перед царями и, таким образом, отвратить хотя бы часть его от восставших.

Все жалобы служивых на тяготы службы, поборы, задержки и урезание жалования, своеволие начальства в новых грамотах были отражены, а их политические требования и действия исчезли начисто, как не бывало. В начале ноября Россия праздновала не мирное окончание Московского восстания служивых по прибору и посадских людей, но победу над выдуманной правительством Софьи «Хованщиной»^[13].

Шакловитый возглавляет Стрелецкий приказ

10 декабря 1682 г. думный дьяк Шакловитый возглавил Стрелецкий приказ, разработал и за несколько лет осуществил план нейтрализации стрелецких и солдат^[14].

Отражение в культуре

• Опера Мусоргского «Хованщина»

Примечания