Балатри Филиппо (Filippo Balatri)

Основная статья: Музыка в России в XVIII веке

Филиппо Балатри - итальянский певец-кастрат, оставивший ценные воспоминания о пребывании при дворе Петра I.

Биография

Во всех энциклопедиях и биографических словарях дата рождения Филиппо Балатри помечена 1676 годом, но на самом деле он родился 21 февраля 1682 года в семье мелкого чиновника (смотрителя пизанского университета), состоявшего на службе у Великого Герцога Тосканского, Козимо Третьего. Эта ошибка обязана своим происхождением Карлу Фосслеру, первому издателю одного из произведений Балатри, его автобиографической поэмы "Плоды мира". Фосслер установил дату рождения Балатри, основываясь на хрониках монастыря Фюрстенфельдта, находящегося под Мюнхеном, где в 1739 году было зарегистрировано рукоположение шестидесятитрехлетнего бывшего придворного певца, которого в миру звали Дионизио Балатри. Взяв за основу это заключение Фосслера, итальянская исследовательница М.А. Маццеи, которая в свою очередь опубликовала одну из рукописей Балатри, хранящуюся в Кортоне, провела исследование в архиве Пизанского Собора и обнаружила запись о рождении некоего Дионизио Балатри, датированную 1673 годом. На самом деле эта запись имела отношение к старшему брату Филиппо, умершему в детском возрасте, в то время как он сам, как удалось установить Марии ди Салво^[1], родился в 1682 году и был крещён под именем Филиппо Дионизио, возможно, в память о покойном брате.

Музыкальные способности молодого пизанца очень быстро стали привлекать к нему внимание, и родители, как это еще очень часто случалось в те времена, поддались на уговоры кастрировать сына в надежде обеспечить ему в будущем блестящую певческую карьеру.Международный конгресс по anti-age и эстетической медицине — ENTERESTET 2026

В конце 1790-х годов юноша оказывается на придворной службе во Флоренции, куда приезжает Пётр Алексеевич Голицын с поручением от Петра Первого набрать музыкантов для русского двора.

Петр Голицын, брат знаменитого Бориса Алексеевича Голицына, прибыл в Италию в июне 1697 года с большой группой русских "навигаторов", в которую входили его брат Федор, Б.И. Куракин, П.А. Толстой. В Италии он провел больше года, изучая итальянский язык и морское дело, а также путешествуя по стране, где его принимали с теми почестями, любопытством и надеждами, которые, учитывая его высокое положение и слухи о странностях русского царя, доходившие из уже освоенных Великим Посольством Петра I европейских столиц, казались наиболее приличествующими дипломатическим кругам итальянских государств.

Во время правления Козимо Третьего Флоренция уже находилась в стадии упадка: династия Медичи вскоре должна была исчезнуть, и великий герцог прилагал немалые дипломатические усилия, чтобы удерживать свое положение в европейской политике и обеспечивать сохранение своего государства. Поэтому он неоднократно выступал в качестве посредника в сношениях между Римской католической церковью и "Московией" и проявлял большую готовность идти навстречу требованиям царя.

Выбор Козимо, который хотел ублажить Петра, пал на молодого Балатри, в результате чего тот был отправлен вместе с Голицыным в Венецию, последний этап Великого Посольства, где все с нетерпением ждали прибытия русского царя. Бунт стрельцов в Москве, как известно, помешал осуществлению этих планов.

1698: Отъезд в Россию в возрасте 14 лет с Петром Голицыным

Когда в первых числах ноября 1698 года князь Петр Алексеевич Голицын покинул Флоренцию и отправился в свой московский дом, его сопровождал четырнадцатилетний Филиппо Балатри, прозванный русскими Филиппушка.

Балатри не описывает свой путь в Москву подробно.

Балатри был не единственным иностранцем, приехавшим из Италии в Москву с Петром Голицыным, который активно вербовал мастеров, учёных, художников и музыкантов для царской службы.

Балатри прибыл в Москву в начале февраля 1699 года.

По просьбе великого герцога Тосканского молодой певец вел подробные записи своих московских впечатлений, которые предназначались для того, чтобы удовлетворить любопытство, вызываемое этой страной и ее экзотическими для европейцев народностями.

Ян Франс ван Дувен, Портрет великого герцога Тосканского Козимо III Медичи (1642-1723), около 1700 г

1701: Переезд в Вену с Петром Голицыным и возвращение в Тоскану

Балатри оставался в Москве до 1701 года, когда Голицын был назначен послом царя при императорском дворе в Вене и забрал Балатри с собой.

В Вене Балатри два года учился пению у знаменитого контральто Гаэтано Орсини.

Впоследствии Балатри сожалел о том, что юный возраст не позволил ему понять и оценить важность многих событий, свидетелем которых он стал, и несомненно его суждения нередко были поверхностными и отражали идеи, уже распространенные к тому времени на Западе. Тем не менее, после возвращения на родину в 1701 году он понял, что его жизнь в "Московии" и способность живо и с юмором рассказывать отдельные эпизоды из этого путешествия повсюду привлекают внимание к его личности и становятся дополнительным источником популярности помимо его певческих способностей.

В Пизе Филлипо Балатри пел как сопрано в Кьеза деи Кавальери с 1703 по 1713 год. Временно в 1711 году он был вызван во Флоренцию великим князем Козимо в качестве переводчика русского посланника князя Нарышкина.

1714: Начало скитаний по странам Европы

Проведя долгие годы в Тоскане, где Козимо Третий, не являвшийся большим ценителем музыки, лишил его надежды сделать карьеру, Балатри, после смерти родителей, уезжает (1714 г.) в поисках счастья вместе с братом из Тосканы и, после долгих скитаний по разным странам (Франции, Англии, Германии и Австрии), наконец находит себе место певца, а затем учителя музыки при баварском дворе. Здесь, если не считать его кратких отлучек в Италию с целью лечения, он и проводит остаток своей жизни.

В Мюнхене около 1725 года он начинает писать на основе юношеских заметок историю своих приключений (Vita e viaggi), а затем автобиографическую поэму "Плоды мира" (I Frutti del mondo) и другие литературные сочинения.

Из-за проблем со здоровьем Балатри был в отпуске в Италии с начала 1726 по 1728 год, временно проживая в Венеции, Падуе и Вероне, подружившись со своим знаменитым коллегой Николини, слушая и восхищаясь молодым Фаринелли. Он побывал в Риме на карнавале 1727 года и пел в Театре делле Дама Отоне в опере Леонардо Винчи "Жисмондо, король Польши" вместе с Джованни Баттистой Минелли и Фарфаллино (Джачинто Фонтаной).

Филиппо Балатри на карикатуре Антона Марии Занетти, 1726-1728 (?)

В 1733 году Питер Якоб Хореманс написал картину двора Иоганна Теодора Баварского, апостольского администратора Регенсбурга, на которой он изобразил группу музыкантов в центре, с Филиппо Балатри, сидящим за клавесином в красном одеянии.

Балатри за клавесином на картине Питера Якоба Хореманса, 1733 г.

1739: Уход в монастырь

В 1739 году в возрасте 57 лет Балатри поступил послушником в цистерцианский монастырь Фюрстенфельд.

13 июля 1741 года он был рукоположен в священники в Исманинге. Три дня спустя он стал монахом и принял монашеское имя Теодор – в память о своем брате Иоганне Теодоре, который испросил для него папское разрешение, чтобы он мог стать монахом, будучи кастратом.

Также как и ранее брат Теодор он выполнял музыкальные обязанности, став регентом хора монастыря и давая уроки музыки в церкви Святого Иоанна Богослова. В 1741 году в монастыре была поставлена его пьеса "Санта-Маргерита-да-Кортона" в немецком переводе.

1756: Кончина в монастыре

Умер Балатри в фюрстенфельдтском монастыре 10 сентября 1756 года.

Мемуары Балатри о России

Балатри оставил мемуары, в которых описал подробности своего пребывания в России. Хотя его оригинальный дневник, хранившийся по приказу герцога Козимо III Тосканского, был утерян, его труд Vita e viaggi, написанный в Мюнхене в 1725-1732 годах, представляет собой подробный отчет о его жизни.

Окончательно он переложил свои воспоминания в стихи в 1735 году. 343 страницы Frutti del Mondo содержат краткое изложение его приключений в России^[2].

Об истории манускрипта

Увесистый манускрипт под названием "Жизнь и путешествия Филиппо Балатри", состоящий из 9-ти томов (десятый том оказался потерянным, а шесть были посвящены приключениям автора в Московии), после многочисленных перипетий, частично реконструированных в блестящей статье Ю.И. Герасимовой^[3], оказался в шестидесятых годах ХХ века в отделе Рукописей Российской Государственной Библиотеки (РГБ).

До появления исследования Ю.Герасимовой все библиографические сведения о Балатри черпались из поэмы "Плоды мира". Наиболее ценным в работе исследовательницы является восстановление истории самой рукописи, содержание которой она передает достаточно полно. Но, к сожалению, перевод итальянского текста на русский язык нередко грешит серьезными недоразумениями.

Манускрипт не был до конца изучен по причине очень большого объема и специфики его структуры, а также из-за того, что среди ученых-историков итальянский язык не так распространен. Все это и является причиной, по которой Мария ди Салво решила подготовить издание этой рукописи в надежде, что оно сделает ее более доступной для читателей.

О значении воспоминаний как исторического документа

Между путешествием автора в Россию и написанием "Жизни и путешествий" прошло много лет: сам Балатри отдавал себе отчет в том, что описанная им ситуация изменилась и не соответствует больше сделанным им наблюдениям. Однако необходимость осторожного подхода к рассказу Балатри диктуется не только этой временной дистанцией.

Дело в том, что сама фигура автора постоянно остается в центре повествования. Так, например, почти весь четвертый том посвящен любовным интригам молодого Филиппушки (как называли его русские) и Анны Монс, и поэтому он не случайно много раз называет свое повествование "романом". Жанр этого произведения можно скорее отнести к плутовскому роману (о чем говорит и само название), уж очень мало похоже оно на точное и профессиональное описание социальной и политической жизни России, которое мы встречаем, например, в Дневнике Корба, рассказывающем отчасти о событиях того же времени, что и повествования итальянского кастрата.

И все же, несмотря на неточность дат, ограниченность взглядов автора и субъективный характер многих его оценок, воспоминания Балатри представляют собой своеобразный, а местами и очень ценный источник информации о первых годах петровских реформ.

Как отмечали немногочисленные читатели рукописи, заслуга этого произведения состоит в том, что оно рисует картину русского быта конца 17-го века, описывая жизнь не только боярской элиты и двора (автор жил в доме Голицыных, но регулярно ездил ко двору петь для царя), но и Немецкой слободы, простого люда, которые юноша мог наблюдать во время своих перемещений по городу, а также слуг, с которыми он нередко общался. Он пользовался в Москве особым положением, которое позволяло ему иметь доступ в места, обычно закрытые для иностранных посетителей, включая покои, в которых жена Голицына, Дарья Ляпунова проводила дни вместе с другими женщинами. Пятый том рукописи полностью посвящён описанию русских нравов.

Frutti del Mondo являются важным источником данных не столько о реальной России Петра Великого, сколько образом страны, сохранившемся у юного тосканского кастрата. Такие источники называют эго-документами.

Для историков тексты Балатри в каком-то смысле уникальны. Кастрат не был знаком со всеми «классическими» сочинениями о России, написанными до него, такими как записки Сигизмунда фон Герберштейна, Адама Олеария или его современниками, такими как Иоганн Георг Корб, посланник императора Габсбургов. Он не следовал никаким композиционным и стилистическим условностям первой половины XVIII века. Его никоим образом не затронули письменные традиции восприятия, определявшие дипломатические контакты и обмен информацией с XVI века. Остаётся неясным, к кому именно он апеллирует своими зарисовками.

В отличие от профессиональных иностранных наблюдателей, он вообще не уделял особого внимания политике. Балатри стал свидетелем жестокого наказания тех, кто оказался в проигрыше из-за реформаторской программы Петра I. Они пытались воспользоваться отсутствием царя во время его Великого Посольства. Смута была подавлена до возвращения Петра I. Так, если Корб подробно описывает казнь стрельцов, восставших против Петра I в 1698 году (во второй раз), то Балатри считает, что стал свидетелем повешения католических еретиков.

От других исследователей его отличало участие в повседневной жизни семьи высшей аристократии, Голицыных, которые были непосредственно затронуты изменениями в ходе так называемой «петровской революции».

Что делает случай Балатри уникальным, так это оставленные им эго-документы, представляющие его разнообразный и причудливый опыт внутри, а не только на периферии московского двора.

Поэтому несколько удивительно, как мало историков обращались к его трудам как к ценному источнику. Два западных специалиста по Балатри, Мария ди Сальво и Даниэль Шлафли, к 2016 г не смогли завершить критическое издание его трудов на итальянском языке.

На 2025 г до сих пор нет достоверного и полного перевода его трудов на русский язык.

О царе Петре I

Петр I проявил интерес к западноевропейской музыке во время своего «Великого посольства» 1697/1698 годов, когда он посетил дворы Брауншвейга, Кёнигсберга, Гааги, Дрездена и Вены. У нас нет записей о том, был ли он впечатлён услышанной музыкой. Однако его впечатлило то, как женщины и мужчины общались посредством музыки – через танцы.

Пётр I проводил социальную модернизацию в абсолютном масштабе, в том числе требуя от придворных, чиновников и военных сбрить бороды и принять европейский стиль одежды. Одним из средств достижения этой цели стало введение в сентябре 1698 года налога на длинные бороды. Через несколько месяцев после этого Балатри впервые встретился с Петром.

У Балатри была возможность встречаться с Петром в неформальной обстановке, которая так нравилась царю: не только во время ассамблей и других мероприятий во дворце Голицыных на Тверской улице близ Кремля, одном из первых зданий в западном стиле, но и в Немецкой слободе, заграничного квартала столицы, основанного примерно за три десятилетия до этого отцом Петра Алексеем Михайловичем. Здесь, в качестве приятного исключения из обычного порядка, Балатри получил доступ в дом Анны Монс, дочери винодела и влиятельной любовницы царя. Именно в богатых домах Немецкой слободы русские дворяне и сам царь соприкасались с западноевропейской музыкой, и именно здесь, а также в Голицынском дворце, Балатри исполнял свои вокальные партии, итальянские арии, а также русские народные песни в итальянском стиле.

Интересно, что Балатри характеризует своё пение как «сносное» для того времени, но вполне удовлетворяющее желание Петра услышать «нашу» музыку в Москве^[4].

Балатри рисует Петра I красками, используемыми обыкновенно самыми восторженными апологетами царя, приписывая ему черты, которыми в его представлении должен обладать идеальный монарх: щедрость, справедливость, терпимость в вопросах вероисповедания, самоотверженную преданность стране, целомудрие (он даже отрицает связь царя с Анной Монс, свидетелем которой сам он был). Мы видим Петра в окружении солдат, играющим в шахматы с Анной Монс, во всем величии власти или запросто, без церемоний, сидящим среди рабочих людей в Воронеже, куда сам Балатри дважды сопровождал его, будучи участником торжественного спуска на воду корабля, спроектированного Петром.

Как и во многих других воспоминаниях, здесь становятся очевидными странные противоречия в характере Петра: он жесток, когда речь идет о правосудии, вплоть до того, что требует от палача более энергично бить кнутом наказуемого, но при этом способен оплакивать горючими слезами смерть Патрика Гордона и не в силах смотреть на кровь, вытекающую из раны случайно поранившегося воронежского рабочего.

В самом начале Frutti del Mondo Балатри восхваляет царя Петра за его усилия по обогащению "Московии" науками и искусствами путем отправки своих вельмож в Западную Европу.

Балатри ни минуты не сомневается, что петровские реформы выведут Россию из "варварского состояния и приведут ее в лоно европейской культуры" (более того, он уверен, что за годы его отсутствия в России это уже произошло). Тем не менее, он вкладывает в уста царя и такие слова о подданных русского государства: "Я не для того заставил их снять московские одежды, чтобы увидеть чучел, разряженных по французской моде, но чтобы освободить их от старых и никому не нужных привычек, которые смешны и мне противны. Я езжу по другим странам не для того, чтобы знакомиться с их религией и обрядами, а для того, чтобы найти то, что из книг не вычитаешь. Для души я у них ничего не прошу, а вот для жизни политической и общественной нахожу у них то, что мне нужно".

Его безжалостная, хотя и справедливая деятельность вызывала протест в стране ("воюя с другими народами за пределами своей страны с помощью армии, он одновременно вел войну и со своими в Москве с помощью интеллекта")", но, в конечном итоге, он всегда выходил победителем благодаря врожденной покорности русского народа. Отношение Балатри к этому последнему было двойственным, но под влиянием нарождающегося европейского мифа о Петре, он смотрит с оптимизмом на будущее России.

Балатри утверждает, что монарх называл его «сыном». Он приветлив и дружески шутит о кастрате.

Хотя Балатри пишет в 1730-х годах, он называет Петра «царь» и никогда «император». Его правление классифицируется как «Regno» (царство).

Балатри также признает открытость царя к жителям Немецкой слободы и восхваляет его как весьма ученого монарха, сумевшего превратить "русские сливы в розы".

О придворной жизни в Москве

Балатри называет московский двор «великим», и, по его словам, царь старается поддерживать в нём порядок.

На страницах "Жизни и путешествий" мелькает немало имен высокопоставленных особ, хотя их роль в повествовании как правило исчерпывается описанием более или менее дорогих подарков, преподнесённых ими Балатри за его пение. Мы встречаем здесь Меншикова, который умиляется шалостям юного певца и, в отличие от резкого и подозрительного Бориса Голицына, выступает в роли его покровителя; двух сестер царя Наталью и Софью (правда, что касается последней, память, вероятно, изменяет автору); чопорного и молчаливого Алексея Петровича, по поводу которого певец замечает: "К счастью, царь не успел со мной разговаривать и спрашивать меня, что я думаю о царевиче, потому что в ответ он услышал бы, что я видел не царевича, а только лишь его статую".

Приближенные к царю князь Петр Алексеевич Голицын и его жена изображены в сочинении Балатри весьма благосклонно. Дворяне («i Grandi») в целом ценили его.

Спальники

Прибыв в Москву, Балатри был вынужден остаться у спальников, не имея никакой личной жизни.^[5].

Должность спальника при царском дворе в Русском государстве XV–XVII веков представляла собой придворный чин, который отвечал за непосредственное обслуживание государя. Спальники сопровождали его, помогали одеваться и раздеваться, дежурили в его комнате, а также обеспечивали его личную безопасность. Спальники находились в подчинении у постельничего, который отвечал за царскую постель. Спальниками обычно становились молодые люди знатного происхождения, что способствовало их быстрому продвижению по карьерной лестнице.

Спальники (spalnicchi), пажи при московском дворе, по-видимому, питали к Балатри глубокую ненависть не только по религиозным причинам, но и из-за высокомерия, которое молодой кастрат развил в себе, когда к нему благоволили царь и его вельможи, как он сам это признаёт. Вражда зашла так далеко, что царь Пётр решил удалить Балатри от двора, чтобы избежать дальнейших ссор. В итоге певец переехал во дворец Голицына в Москве.

Боярыни

Другой враждебной и, возможно, даже более опасной группой были «баарины» – «старухи», которые следили за юными девушками во дворце и, по словам Балатри, скрывали свою хищническую сущность за огромным рвением против греха. Этот термин был неправильным толкованием слова «боярыни».

Они также отвергли его из-за его римской веры, а также потому, что он был (почти) молодым человеком. Эти «старухи» должны были защищать молодых благородных девушек боярских и даже царской семей, живших в уединённом тереме – закрытом женском квартале в Кремле – и, как правило, с подозрением относились к любому иностранцу, особенно к тем, кто посещал Немецкую слободу.

Балатри подшучивал над подозрительностью и вместе с тем доверчивостью боярынь, привлекая к своим шуткам и розыгрышам молодых сообщниц.

Положение женщин

Другим пунктом критики Балатри является положение женщин, которых царь хочет освободить из «заточения» в вышеупомянутом тереме. Для русских дворянок наступило время перемен. Одним из первых впечатлений Балатри, когда он въехал в Россию через Смоленск, было то, что женщины не появлялись в одной комнате с мужчинами. В Москве сегрегация полов соблюдалась не так строго, и Балатри, будучи камергером, имел возможность переключаться между мужскими и женскими сферами в кремлевских дворцах.

Пётр подошёл к этой проблеме характерным для него образом. Балатри вспоминает, как несколько московских дам были приглашены на бал в дом Франсуа Лефорта, швейцарского фаворита Петра. Там царь приветствовал дам и попытался с ними потанцевать. У дверей была выставлена стража, чтобы гости не разошлись раньше времени.

Но были и придворные мероприятия, концерты и спектакли, где, например, знатным дамам приходилось прятаться за занавеской и им разрешалось лишь слушать.

Женской среде Балатри уделяет особое место. К этой теме сам он проявляет живой интерес, хотя внешне, следуя литературным эталонам, разыгрывает неприязнь к женскому полу. Как и всех иностранцев, его поражает обстановка затворничества, в которой живут русские женщины, но благодаря своей молодости (о его сексуальной идентичности мало кто знал, так как о существовании певцов-кастратов в России ничего не было известно) и своему искусству, дававшему ему возможность часто бывать в аристократических домах, он мог общаться с женщинами разного возраста и общественного положения.

Кроме того, он пользовался свободным доступом в покои Дарьи Голицыной, которую забавлял пением и рассказами об Италии, о карнавалах, а также и о более благочестивых вещах, таких, например, как пострижение девиц в монахини и обет послушания, который накладывают на себя верующие люди. Эта умная и любознательная женщина, выступавшая в роли его покровительницы, стремясь воспитывать его в строгих правилах, стала чем-то вроде духовной наставницы для Балатри, который в своем наивном манихеизме никак не мог понять, почему такая женщина, свободная от предрассудков большинства ей подобных и жена вельможи из ближайшего окружения царя, решительно отклоняет все его неловкие попытки обратить ее в католическую веру и строго придерживается обрядов, предписываемых традицией, категорически отвергая идею следования новой моде. Как сама она говорила: "неужели на старости лет я должна ходить по Москве с непокрытой головой, плечами и грудью, демонстрируя каждому мужику то, чего в полной мере не видит даже мой муж?".

Тем не менее, именно Дарье Ляпуновой суждено было стать первой русской женщиной, выехавшей за пределы своей страны: ее муж был назначен послом при австрийском императорском дворе в Вене. Балатри, выехавший вместе с Голицыным, чтобы потом отправиться на родину, с чувством гордости описывает прием, оказанный его покровительнице при императорском дворе, роскошь ее наряда, неудобства, которые она испытывала от необходимости надеть корсет и чулки, одним словом, преподносит читателям ту смесь экзотики и аристократизма, которая осталась в памяти присутствовавших на церемонии. Ляпунова не превратилась в западноевропейскую даму. По всей видимости, она просто как жена посла и верноподданная царя старалась соответствовать своему положению и достойно представлять свою страну. Во всяком случае, в Вене ей пришлось столкнуться с необычной для русской женщины того времени реальностью: она ходила в театры, посещала католический собор св. Стефана, часто появлялась в свете и проявляла интерес к местным обычаям; но, вернувшись в Москву, насколько нам известно, стала вести уединенный образ жизни и предаваться молитвам.

Личность Дарьи Ляпуновой как нельзя лучше иллюстрирует тот длинный и противоречивый путь, который русское общество прошло в результате петровских реформ. Портрет, пусть даже упрощенный, отдельной конкретной личности позволяет нам гораздо вернее, чем сделанные впоследствии итальянским певцом умозаключения, представить себе процесс психологических изменений, происходивших тогда в России.

Немецкая слобода

Не подлежит сомнению, что, по мнению Балатри, обмен между Москвой и западными странами существовал ещё до Петра I. Балатри отнюдь не рисует образ изолированной, самодовольной России.

Описание жизни в Немецкой слободе занимает значительное место в воспоминаниях итальянского певца, который не только вместе с царем является завсегдатаем дома Анны Монс и становится на некоторое время без особого, правда, успеха ее учителем пения, но и посещает также католическую общину, во главе которой стоит флорентийский купец Франческо Гуаскони: именно ему поручено опекать юношу, сообщая Великому Герцогу тосканскому, насколько добросовестно исполняет молодой Балатри католические обряды.

Вообще, в его воспоминаниях слобода предстает как поселение, в котором царствуют сплетни и мелкие интриги, однако именно сюда направляется царь в поисках дружеской компании, коллективного общения вне условностей и церемоний, возможности вкусно поесть. Здесь устраиваются танцы, одеваются на западный манер, пьют вино.

Вскоре после своего приезда в Москву Балатри становится свидетелем знаменитого бала в Лефортовском дворце, в котором вместе с обитателями слободы принимают участие некоторые русские дамы, вынужденные по приказу Петра задержаться на празднике против собственной воли, танцевать и играть в карты. Этот эпизод вызывает скандал в столице, где народ "роптал на решение царя <...> заставить этих истинно верующих дам оставаться на всеобщем обозреннии во время публичного праздника рядом с язычниками слободы. Много было разговоров по этому поводу в городе, но говорили шепотом, и только духовенство возмущалось открыто". Тем не менее, прошло совсем немного времени, и вот уже эти же самые дамы начали посещать другие вечеринки, а мужья, "чтобы угодить царю, оставались во время этих праздников дома и занимались своими делами или отправлялись поздно ночью за своими женами, чтобы привезти их домой спать".

Эта смесь принуждения и подражания в сущности должна была обеспечить в упрощенном понимании Балатри и судьбу петровских реформ. Он действительно был уверен, что как только русские узнают высшую рациональность, практичность и благообразие европейских нравов, они тут же откажутся от своих "варварских обычаев". При этом именно образ жизни обитателей слободы должен был служить примером, способствующим, по мнению явно преувеличивавшего значение этого примера Балатри, распространению европейского образа жизни в Московии. Так, после соответствующего царского указа, русские женщины очень быстро переоделись в западные платья: "Не прошло и шести месяцев, и вот вам уже Париж в Москве, и как описать великолепие одежд, которые можно было увидеть на русских аристократах! Достаточно сказать, что это была невиданная роскошь воспринятая людьми, у которых не было недостатка ни в тщеславии, ни в деньгах. Можно было видеть целые толпы женщин, отправлявшихся в слободу с целью выучиться шить рубашки, чепцы и муфты, стричь волосы, делать завивку и пудриться, зауживать и расширять платья, крахмалить, гладить, стирать, брить и не знаю, что еще, знаю лишь, что конца этому не было видно"^[6].

О Москве и "московитах"

Наиболее яркой характеристикой России, выраженной во Frutti del Mondo, является необъятность страны. Балатри редко использует термин «Россия»/«русский», но явно предпочитает «Московию».

Сама Москва описывается как огромный город, но очень уязвимый для пожаров из-за деревянной конструкции домов. Кроме того, здесь почти нет выдающихся зданий.

Отношение к русским у Балатри, как и у многих современных ему наблюдателей, представляет собой смесь презрения к "варварскому" и "примитивному" народу и восхищения его религиозностью, незлобливостью, терпением, с которым он сносит все тяготы жизни. Как и большинство иностранцев, он на себе испытал неприязнь русских, называвших его "бусурманом", проявляя в ответ такую же неприязнь.

Народные традиции, которые он считал суевериями и которые должны были, по его мнению, исчезнуть под влиянием "европеизации" страны, вызывали, тем не менее, его любопытство и, вероятно, также любопытство его слушателей. Отсюда подробные описания брачных и похоронных обрядов, русской бани и ее роли в народных ритуалах, причитаний, одежды, праздников, подобно тому как позднее, в Англии, он интересуется преступлениями, мерами наказания, публичными церемониями. В русских домах его особенно поражает скудность обстановки, отсутствие дорогих ковров и тканей, предметов роскоши (дорогой мебели, часов, музыкальных инструментов), наличие которых становится для него приятной неожиданностью в Немецкой слободе.

Отношение простого народа («Popol' subalterno») к Балатри было враждебным – преимущественно по религиозным причинам.

Для Филиппо Балатри, который поступил в цистерцианский монастырь Фюрстенфельдбрук примерно через четыре года после написания «Плодов мира», кажется очень важным, что он не только имел возможность практиковать свою католическую веру в Москве, но царь также поощрял его к этому. Это не следует понимать как всеобщую «терпимость», поскольку католическому духовенству не разрешалось носить рясы, а сам Филиппо Балатри неоднократно подвергался оскорблениям из-за своей католической веры. Религия, по-видимому, была важнейшей сферой конфликта. Балатри не мог не знать об ожесточенной борьбе с «иностранным» влиянием на православие, которая продолжалась вплоть до упразднения Московского Патриархата. Не только духовенство с подозрением относилось к протестантскому влиянию иностранцев и иностранных советников, а также к «католическому» вторжению через Украину. У Балатри основываясь на собственном опыте сложилось впечатление, что большинство москвичей враждебно относятся к западным церквям. Для русских, писал Балатри, католический кастрат — не христианин, а язычник, мусульманин или поклонник Золотого Тельца, и его несколько раз называли «собакой». Многие вообще не хотели к нему прикасаться. Многие москвичи испытывали неприязнь к чужеземцам исключительно по религиозным причинам. Балатри, со своей стороны, естественно уверен в том, что исповедует истинную веру, и обвиняет москвичей в суеверии. Тем не менее, он ценит необычайный страх Божий в "Московии".

Постоянные упоминания о конфликтах на религиозной почве безусловно имеют под собой реальную основу, но, возможно, этот факт объясняется еще и тем, что "Жизнь и путешествия" были написаны для человека, к которому автор часто обращается как к религиозному деятелю. Кроме того, с возрастом Балатри все больше предается религиозным размышлениям, что в конце концов приводит его к уходу в монастырь.

Несмотря на свои довольно критические высказывания о "Московии" – «стране, полной недоразумений» – и "московитах" в самом начале повествования, где речь идёт о его прибытии в Москву, Балатри называет её «Patria» - Родина. Он утверждает, что выучил русский язык за полтора года. Упомянутая Анна Монс просила его написать для неё письмо «на московском».

О поездке к калмыцкому хану

Самым необычным приключением Балатри, которое безусловно способствовало его популярности после возвращения на Запад, стало его путешествие на Волгу, к калмыцкому хану Аюке в составе посольства, руководимого Борисом А. Голицыным, поздней весной по-видимому 1700 года.

Калмыки (ойраты) в то время были пограничной державой, часто вступая в союз с царским правительством против соседнего мусульманского населения. В эпоху Аюки-хана, которого посетили Голицын (и Балатри), калмыки приобрели политическое и военное значение, поскольку царское правительство стремилось активнее использовать их конницу для поддержки своих военных кампаний против мусульманских держав на юге, таких как Персия, Османская империя, ногайцы, кубанские татары и Крымское ханство. Аюка-хан также вёл войны против казахов, покорил туркмен и предпринял походы против горцев Северного Кавказа. Эти кампании подчеркнули стратегическое значение Калмыцкого ханства, которое служило буферной зоной, разделяющей Россию и мусульманский мир, в то время как Петр полностью сосредоточился на Европе, чтобы утвердиться в качестве европейской державы.

Это была долгая и трудная экспедиция, в которую Балатри попал благодаря своим покровителям, стремившимся временно удалить его от кровавых потасовок с молодыми спальниками, а, может быть, и от любовных заигрываний с Анной Монс, которые могли навлечь на него гнев царя.

В результате он оказался владельцем прекрасных даров и приобрел опыт, о котором его конкуренты могли только мечтать. Хан по достоинству оценил пение юного итальянца и выразил желание оставить его при себе, а Балатри подогревал его тщеславие рассказами о том, как на Западе в оперных театрах "к таким, как хан, относятся не хуже, чем ко всем остальным монархам (как я читал в либретто одного оперного спектакля в Вене)".

Рассказ изобилует деталями, с помощью которых описывается красочный стан Аюки, угощения и развлечения, которыми потчевали гостей, странные формы почестей, воздававшихся хану. Польщенный интересом, проявленным Аюкой к его особе, итальянский певец приходит к заключению, что если на первый взгляд хан и кажется человеком не очень умным, "то это происходит из-за отсутствия образования, а родись он и воспитывайся, при прочих равных условиях, в цивилизованной стране, в нем было бы гораздо меньше животного, чем в нас с вами".

Хотя, описывая это путешествие, кастрат сетует, что Голицын не учел, что итальянцы более чувствительны, чем "московиты", по прибытии в ханскую резиденцию соотношение «мы» и «они» внезапно изменилось. Аюка-хан интересуется Балатри и безуспешно просит Голицына оставить молодого итальянца ему. Теперь «странными» предстают калмыки с их адской музыкой («адской канцоной»), неподобающей одеждой и отвратительными манерами, в то время как в лагере московитов царит благопристойность. Но у московитов и калмыков есть кое-что общее: страсть к «l'Acquavita» (аквавите).

Во время своего злополучного пути («viaggio disastroso») Балатри описывает пустыню без церквей и домов и сначала сильно страдает от жары, а на обратном пути в Москву сталкивается с последствиями русской зимы. Конечно, больше всего молодого итальянца потрясает именно ледяной холод.

Примечания